Евгений Вильк - Людвиг II1. Да здравствует король Людвиг II !

10 марта 1864 года у смертного одра Максимилиана Людвиг впервые услышал обращение «Ваше Величество» и, как говорили, побледнел. Государство не может быть без короля, и вслед за взрывом горя должны тут же следовать ликующие крики «Да здравствует король!» Средневековый этикет в романтическом девятнадцатом веке был снова в чести (не в последнюю очередь благодаря усилиям Максимилиана) и на заснеженные в тот день улицы Мюнхена выехали верхом герольды и трубачи в средневековом облачении, читая на каждом углу «радостную весть», театрально развертывая свернутый в трубку пергамент. Людвиг мог чувствовать себя немного оперным героем. На следующий день в Резиденции средневековая романтика будет соединена уже с этикетом конституционного государства -- Людвиг даст клятву на Конституции и произнесет свою первую речь, с волнением, вероятно, подбирая традиционные формулы: «Велика и тяжела вставшая передо мной задача. Я полагаюсь на Бога, надеясь, что он пошлет мне свет и силы, чтобы исполнить ее».
14 марта народ впервые увидел нового монарха, медленно шествующего по городским улицам в траурной процессии за гробом отца. И с этого же дня пошла о нем восторженная молва. Стройный очень высокий юноша 1, 91 ростом, в форме полковника инфантерии, с величественной осанкой и поступью, с грустными,  необыкновенно выразительными глазами и прекрасными ухоженными густыми волнистыми волосами («несколько черезчур ухоженными» -- как заметил потом один тонкий французский наблюдатель).
Поэт Карл Хайгель заметил, что «новый правитель завоевал толпу сначала своей красотой». Другой современник-дипломат писал: «У него необыкновенно выразительные глаза; фигура его смотрится в униформе статно, я бы сказал истинно королевски». Все еще бодрый и напитанный античность дед посвятил сонет глазам внука, сравнив их с глазами Адониса. Поэт и композитор Петер Корнелиус отметил: «Если ты всматриваешься в другого человека, то сначала твой глаз ищет его глаза. Так было со мной при нем, только что с трудом мог я покинуть его глаза». Вообще, редкий случай, когда красота стала реальным фактором складывающейся политической судьбы и начинающегося персонального мифа. Несколько напоминая ситуацию вокруг молодой тетушки Людвига, Сисси, австрийской императрицы.
Ошеломленный и только вживавшийся в свою новую роль Людвиг не знал еще, что в один из этих дней, 25 марта, через Мюнхен проезжал его кумир Рихард Вагнер, проезжал тайком, обремененный финансовыми заботами и жизненной тоской. В витринах уже висели портреты нового короля. Для композитора хватило и взгляда на фотографический портрет, чтобы испытать то же очарование: «Меня приковала к себе невыразимая грация, сквозившая в этих чертах, несказанно наполненных жизнью. Я вздохнул: «Не будь он королем, я бы хотел с ним познакомиться», -- писал он тогда. Он не знал еще, что в голове юного короля уже складываются строки пылкого письма к композитору.
Впрочем, в этой красоте молодого Вительсбаха с самого начала что-то настораживало, был какой-то диссонанс. Прусский посланник наблюдал короля в театре: «Он хорошо выглядит. Но мне показалось, что он перенял от отца его скептическое выражение лица». Актриса придворного театра Филомена Хартль-Митиус описывала королевский прием: «Взгляд больших, чудесных глаза короля постоянно скользил вокруг, не останавливаясь ни на чем надолго. Когда же он на мгновение проникал в мои глаза, я видела в них  какое-то странное выражение: жуткое, загадочное». Если взгляд наблюдателя более внимательно останавливался на величественной фигуре, осанке и поступи, то и здесь начинали замечать нечто необычное: «Широко шагая, он выбрасывал свои длинные ноги вперед, как будто бы хотел их отбросить от себя, и так ступал потом на носок, словно каждым своим шагом хотел раздавить скорпиона. Голову он при этом резко поворачивал в сторону и автоматически опускал лицо вниз».
В июне 1864 года Людвиг принимал в баварском курорте Бад Киссингене русскую императорскую пару – Александра II и Марию Александровну. Вежливый этикет баварского двора требовал, чтобы при встрече равных по рангу иностранных гостей король одевал военную форму соответствующего государства. Людвиг был в русском военном мундире. Один психиатр наблюдал эту встречу со стороны и в лицо нового короля Баварии еще не знал. В переписке его сохранилось замечание: «Этот генерал (имелся ввиду Людвиг в русской форме – Е.В.) имеет внутренние предпосылки к сумасшествию, поскольку он не в силах справиться со своими глазами». Здесь вероятно впервые прозвучал будущий диагноз. Самое интересное – из чьих уст. Психиатром этим был доктор Бернхард фон Гуден, который еще поднимется по профессиональной лестнице и через двадцать два года станет главой медицинской комиссии, которая подпишет Людвигу приговор, признав его умалишенным. А через несколько дней доктора и его коронованного пациента найдут мертвыми в воде Штарнбергского озера. «Бывают странные сближения...»
………………………………………………………………………………………….

2. Король и музыкант

…………….. В конце 1850-х Вагнер снова пытается выйти на передовые рубежи европейской музыкальной жизни. Как дирижер совершает турне по Европе, с большим успехом выступает в том числе и в Петербурге. Он пишет музыкальную драму «Тристан и Изольда», где его новая система предстает в полной зрелости. Маэстро надеется на успех в самом сердце музыкальной Европы, в Вене. Венская опера принимает его пьесу при условии, что автор сам оплачивает издержки по постановке. Вагнер идет ва-банк, принимая это условие, и тратя все деньги своих кредиторов на оперные репитиции. 72 репитиции проходят в венской опере, но премьерой они так и не завершились: музыканты возмущены непосильными заданиями и неслыханными требованиями, контракт разрывается... И вот тогда Вагнер оказывается в одной из тяжелейших ситуаций своей жизни. Он разорен и бежит из Вены, инкогнито путешествует по Европе, пытаясь выпутаться из безнадежного положения. Разгневанные кредиторы описывают имущество покинутого им в Вене дома, но из ценного имущества находят там только 150 бутылок дорогого шампанского в подвале и не конфискуют его, ибо не могут поверить, что оно принадлежит музыканту – Вагнер привык к роскошной жизни, какие бы опасности не маячили на горизонте...
Разгар этой истории приходился как раз на 1864-й год. В марте, как уже отмечалось, Вагнер, обремененный долгами и заботами, проезжал через Мюнхен и бросил мечтательный взгляд на портрет юного монарха. Можно представить бурю эмоций, охватившую этого восторженного человека, когда он очень вскоре узнал, что сей юный король сам добивается встречи с ним и готов открыть для него не только объятия, но и казну. Письмо Людвига находит Вагнера в недалеком от Мюнхена Штутгарте. 4 мая маэстро был уже на приеме у молодого Вительсбаха.
На следующий день Вагнер получил от короля письмо, еще раз подтверждавшее все, что было сказано накануне на аудиенции. «Не зная того, Вы были единственным источником моих радостей с нежного отроческого возраста, друг мой, говоривший моему сердцу как никто другой, мой лучший учитель и воспитатель», -- Людвиг изливал свое сердце и тут же переходил к великодушным обещаниям: «Я хочу навсегда развеять призрак низменных забот, витающий над Вашей главой, вожделенный покой хочу приготовить Вам, чтобы в чистом эфире блаженного искусства Вы могли беспрепятственно развернуть могучие крылья своего гения». Цветастый романтический стиль был явно по душе обоим. На этот камертон будет настроена вся последующая переписка Людвига с Вагнером, более 600 писем и телеграмм. Вибрирующая романтичекая экзальтация их взаимных словесных излияний может показаться просто пародией, особенно русскому читателю, привыкшему к благородной сдержанности стиля 19 века. «Мой любимый, ангелу равный друг», «О, мой король! Ты божествен!», -- писал Вагнер; и в ответ неслись не менее пылкие признания: «Возлюбленный, единственный друг!», «Мой глубочайше возлюбленный!» (это, кажется, без малейшего даже эротического оттенка), «Единственный! Святой!», «Один и Все! Идеал моей души!», «Возвышенный, божественный друг!», «Блаженство жизни! Высшее благо! Все! – Спаситель, одушевляющий меня!», «Горячовозлюбленный,  вымоленный, Господь жизни моей!»
Материальным выражением этих восторгов стал пенсион, ежемесячно выплачивавшийся Вагнеру из королевского бюджета, дом в центре Мюнхена напротив античных Пропилеев, выстроенных Людвигом I, снятый Людвигом для композитора, финансирование его музыкальных драм, которые стали ставиться в мюнхенской Опере. К этому вскоре прибавились новые средства, специально выделенные на поддержку работы над «Кольцом Нибелунга». Вагнер нашел наконец для себя то, о чем писал со вздохом ранее, вспоминая Вольтера при дворе благоволившего к нему «просвещенного» Фридриха Великого. Более состоятельного и наделенного властью Мецената трудно было даже желать.
А для Людвига Вагнер и его музыкальные миры стали чем-то вроде наркотика, питавшего его воображение. Достаточно вчитаться только в один пассаж из его письма, представляющий нечто вроде поппури из вагнерианы: «Где я? ... Я вижу блаженство Вальхаллы; о, к Зигфриду, к Брунхильде! – Какой венок лучей над телом Тристана! .. Небесная высь – к ней поднимись!.. Блаженство-благоухает! И вот посланник Бога ... Лоэнгрин! ... С небес несется каждый год голубка..! Тангейзер, свободный от всего земного. Любовь искупает грешника! – О, все возможно ей! .. Ввысь к Вам!» От переизбытка «наркотика» воображение юного мечтателя, кажется, начинало всерьез мутиться. И в то же время хотелось новых и новых порций «блаженной музыки» и «блаженных образов». Летом 1864-го он поселяет Вагнера рядом с собой в замке Берг на штарнбергском озере. Ежедневно маэстро должен был часами читать королю свои стихи и комментировать их... Личные покои своей резиденции в Мюнхене Людвиг увешивает специально заказанными картинами на сюжеты вагнеровских спектаклей. Вагнер корректирует их эскизы.. И конечно же музыка вагнеровских опер, триумф маэстро, раскланивавшегося публике из королевской ложи...
Все это кажется, впрочем, Людвигу только «промежуточным результатом». Собственную восторженность и энтузиазм он хочет превратить в грандиозный культурный проект. Он должен преобразовать вкус баварцев. Осенью 1864-го года он пишет Вагнеру: «Намерение мое, привести мюнхенскую публику посредством представления серьезных, значительных вещей Шекспира, Кальдерона, Гете, Шиллера, Бетховена, Моцарта, Глюка, Вебера в возвышенное, сосредоточенное настроение, отучить их постепенно от этих подлых, фривольных тенденциозных пьесок, и так подготовить постепенно к чуду Ваших произведений».  Людвиг примерял на себя роль «романтического просветителя».
 Настоящий триумф Вагнера был еще впереди, когда давно уже написанный текст «Кольца Нибелунга» должен был претвориться в спектакль. Людвиг мечтает, чтобы премьера была по истине грандиозной. Он приглашает в Мюнхен архитектора Земпера, творца знаменитой оперы в Дрездене, венских Рингштрассе и соратника Вагнера по дрезденским баррикадам 1849 года. Земпер создает по инициативе короля проект будущего театра на высоком берегу Изара, невдалеке от продолжавшего тогда еще строиться Максимилианеума. Вместе с этим театром должен был  быть ни много ни мало преображен весь Мюнхен. Бриенерштрассе, улица, на которой стоял дом Вагнера, превратилась бы в центральный проспект, протянувшийся до реки Изара и через широкий мост, подводивший к театру. Мюнхен стал бы тогда городом Вагнера, и античные храмы Людвига I на Кенигсплатц, пересекающейся Бриенерштрасе, указывали бы теперь путь к баварской Вальхалле. Размах замыслов короля самого маэстро даже несколько смутил. Вагнер был бы удовлетворен и более скромными деревянными подмостками, отвечавшими бы простоте древнегерманских нравов...
………………………………………………………………………………………….

3. Личная жизнь и грезы короля

25 августа 1866 года, когда еще не улеглась буря «немецкой войны», Людвигу исполнился 21 год. Возраст этот римляне когда-то считали совершеннолетием. В современной Людвигу Европе планка совершеннолетия давно уже понизилась до 18-ти. Сосед Людвига австрийский император Франц Йозеф, приходившейся ему дядюшкой по матери, Софии, родной сестре Людвига I, женился в 18 лет. Обязательного в столь ранней женитьбе ничего не было, и отец и дед Людвига, скажем, сыграли свадьбы в несколько более старшем возрасте. Но все же 21 год был возраст, когда о браке начинали уже думать. Для династических правлений с этим связан и вопрос наследования, и выполнения репрезентационных обязанностей королевы и вопрос политического союза, с которым всегда соединяется скрещение родословий. Да и кроме всего прочего Людвиг, стройный, прекрасно сложенный юноша, давно уже вступил в те лета, когда, по словам Пушкина, «нам кровь волнует женский лик».
Портрет молодого Людвига украшал тогда многие поэтические альбомы мюнхенских барышень. «Ты счастливый человек, -- заметил внуку экс-король Людвиг, -- перед тобой не сможет устоять ни одна женщина». Целый ряд этих женщин, замечтавшихся слишком сильно, оказались тогда пациентками психиатров. Самого Людвига, правда, это восхищенное внимание, кажется, не очень трогало. Биографы короля рассказывали впоследствии о том, что еще студентом Людвиг решительно отвергал всех представительниц «полусвета», готовых оказать ему свою благосклонность.
В одном из писем главе правительтва (!) он признавался: «У большинства молодых людей в их отношениях к иному полу примешивается чувственность; я проклинаю это». Молва о девственности и женоненавистничестве баварского короля получила вскоре широкое распространение. Еще при жизни Людвига появится на французском роман Катула Менде «Король девственник», где под прозрачным образом «короля Тюрингии» все узнают короля Баварии. «Так вот она женщина! Вот она любовь! Вот тот грязный финал, которым завершаются все мечты и нежности!», -- так воскликнул герой Менде, увидевший в траве крестьянскую пару. Реальный Людвиг очень часто напоминал этого героя. Но все же действительность была сложнее.
В Мюнхене блистала в то время венгерская актриса Лила фон Бюловски. Людвиг особенно восхищался ею в роли шиллеровской Марии Стюарт. После одного из ее представлений впечатлительный Людвиг ринулся ночью в придворную Церковь Всех Святых, приказав немедленно ее отпереть, чтобы помолиться за упокой души шотландской королевы. Лила была замужем и матерью четырех детей. Это не помешало, тем не менее, развитию весьма двусмысленного романа между ней и Людвигом. Много раз по приглашению короля она посещала его замок Хоеншвангау. Письма к ней, к «моей любимой подруге», как величал ее Людвиг, наполнены выражениями поэтических восхищений. До нас дошли признания Людвига, брошенные мимоходом разным лицам из его мужского окружения: Лила бросилась как-то к его ногам во время прогулки в санях, актриса столь энергично «наступала» на короля, что он попятился в угол комнаты, она говорила, что он был «холоден как рыба»… Создается впечатление, что зрелая женщина пыталась соблазнить целомудренного юношу, который стойко противился ее натиску. Может быть, конечно, и то, что и Людвиг, и Лила далеко не все рассказали окружающим. В любом случае, этот первый «роман» короля, как и все последующие был насыщен бурными полярными перепадами чувств и преувеличенными реакциями: он предписывает ей в 24 часа покинуть Мюнхен, потом раскаивается и снова у ее ног, вновь запрещает ей выступать на сцене.
Людвиг уже был помолвлен с Софией Шарлотой, но вновь приглашает актрису на прогулку на свой Остров Роз на Штарнбергском озере (остров находился при этом почти напротив замка, где вместе с родителями жила София!). Как рассказывала впоследствии семидесятилетняя Лила, после обеда Людвиг подал ей руку и повел на прогулку по острову, действительно утопавшему в розах. Людвиг срывал сам розы и передавал их Лиле. День был дождливый, легкая обувь ее намокла и перчатки тоже были влажные, так что принимать все новые и новые мокрые розы женщине не приносило большого удовольствия. Людвиг заметил это, забрал у нее розы и сказал, что тогда сделает ей подарок «в иной форме». Актриса надеялась, что ей намекают о дорогом украшении. К ее большой досаде она получила через некоторое время засушенные цветы.
Визиты Лилы в конце концов сильно обеспокоили королеву-мать. Она приглашает актрису к себе и объясняет ей, что король не сможет жениться, пока она будет в Баварии. Она дает слово покинуть страну...
Платоническое восхищение женщиной, видеть в женщине отблеск идеала, отражение небесной реальности – к этому призывал впитанный Людвигом дух и строй немецкого романтизма. Восхищение доходило до обоготворения. Причем наличие одного божества, кажется, не очень мешало одновременному почитанию другого. В сфере идеала не столько господствовал политеизм, сколько платонические представления о незримом и несказанном Абсолюте, отражающемся в разных более или менее чистых зеркалах. Взор утопал в созерцании высшего источника света, не очень заботясь о чувствах земного носителя идеала и об окружающих земных условиях и приличиях.
Так, наряду с Лилой в первые мюнхенские годы еще два «возвыщенных образа» появились рядом с Людвигом. Возышенных и в самом буквальном смыле слова – две императрицы стали объектами вздохов коронованного юноши: австрийская императрица Элизабет и русская императрица Мария Александровна.
Элизабет, известная ныне больше по ее уменьшительному имени Сисси, была, как упоминалось выше, подругой детских лет Людвига. К 1864-му году она была уже десять лет замужем за австрийским императором Францем Йозефом и матерью двоих детей. К этому времени уже сформировался ее своеобразный характер: восхищавшая Вену красавица все более тяготилась церемониями императорского двора и все больше времени проводила в одиноких странствиях; все больше усилий должен был прилагать Франц Иосиф, чтобы поддерживать иллюзию единства императорской четы.
Людвиг встретил Сисси в июне 1864-го года в Бад Киссингене. И тогда же начались отношения влюбленного пажа и недоступной госпожи. Сисси, кажется, серьезно этой мечтательной галантности не принимала. Что-то было, видимо, неисправимо детское в этой романтической преданности, так что сама Сисси с улыбкой делилась рассказами о ней со своим семилетним сыном Рудольфом: «Вчера король был с долгим визитом у меня, и если бы наконец не пришла бабушка, то он был бы и до сих пор тут», «Он столь долго целовал мне руку, что тетушка София, которая видела это в открытую дверь, спрашивала меня потом, в порядке ли моя рука». Сисси часто возвращалась в Баварию, в свой родной замок Поссенхофен. Людвиг тут же являлся с визитом, встречал и провожал кузину. После одних из этих проводов в железнодорожном вагоне он напишет ей: «Ты не представляешь себе, милая кузина, какую мне это доставило радость. Проведенные недавно в поезде часы, я причислю к счастливейшим часам моей жизни; никогда не изгладятся воспоминания о них. Чувство искренней любви и почитания и вернейшей преданности к тебе, которые я, будучи еще в детском возрасте, носил в своем сердце, они открывают мне небо на земле и изгладятся они только с моей смертью». С точки зрения этикета того времени это было слишком. Сисси писала тогда своей матери Людовике: «Ты можешь себе представить, насколько я возмущена королем и император тоже. Я не нахожу слов для определения его поведения. Я не могу постигнуть, как он только может снова показаться в Мюнхене, после того, что произошло». Галантная игра снова оказывалась большой неловкостью в земной ситуации: уже не ненужные розы, навязываемые женщине полусвета, но досадное нарушение этикета и приличия по отношению к первой даме сопредельной империи.
Впрочем, гнев Сисси был непродолжителен. Снисходительное внимание свое Людвигу она уделяла. И чем дальше, тем больше она чувствовала просто родственную и душевную близость к нему. Оба были коронованными одиночками, любившими жаловаться на непонимание со стороны окружающих. Правда, в отличие от своей кузины Людвиг не довольствовался сменой внешних готовых впечатлений, но сам стал создавать впоследствии архитектурные пространства для своего воображения.
Жизненные отношения романтика с трудом укладываются в традиционные рамки повествовательного сюжета. У героя должна быть, конечно, возлюбленная, пусть недоступная и далекая. Он может в какой-то момент ей изменить, начать колебаться между противоречивыми чувствами, но уж, по крайней мере, не одновременно с самого начала вдохновиться двумя женскими образами. В классическом фильме Лукино Висконти «Людвиг II» со встречи в Бад Киссингене начинается безнадежное увлечение Людвига Сисси. С досадой и пренебрежением говорит там Людвиг о встрече с русской императорской четой и о планах окружающих женить его на русской принцессе. Висконти следовал канонам кинематографического жанра. Трудно было бы решиться втиснуть в каноны этого жанра реальную историю, в которой Людвиг был наряду с Сисси в те же самые дни увлечен и другой женщиной, и отнюдь не русской принцессой (которой было тогда, впрочем, только 11 лет), но ее матерью Марией Александровной, на 21 год Людвига старшей.
Мария Александровна, супруга царя-освободителя Александра II,  была немкой, дочерью великого герцога Людвига II Хессенского и дальней родственницей Людвига II Баварского. У русской императрицы открылся туберкулез и она довольно часто стала навещать южно-немецкие и австрийские курорты и баварский король будет неизменно сопровождать высокую гостью. Людвиг снова увидел в женщине отражение идеала. В 1865 году, в письме весьма нелюбимому им премьер министру фон Пфортен он напишет неожиданно восторженные слова о ней: «Я бы хотел, чтобы вы узнали русскую императрицу. Эта почтенная женщина произвела на меня впечатление святой. Ореол чистоты окружает ее». Вообще для Марии Алекандровны Людвиг припас в основном эпитеты из сферы христианско-церковной. В письме он заверял ее, что никто и никогда не производил на него такого впечатления, что вблизи нее и благодаря ее словам он чувствует себя словно подкрепленным силой таинства причастия. Любопытно, что этому «небесному ореолу» вокруг императрицы Людвиг попытался придать земное зримое воплощение. Летом 1868 года он принимает ее в своем замке Берг и на Острове Роз дает грандиозный фейерверк в ее честь: все озеро, по воспоминаниям современника, «превратилось в одно огненное поле», оркестры исполняли партии вагнеровских опер, звучали песни гондольеров.
Нарушения норм этикета, неприличного избытка «амурности» в обхождении короля с русской царицей, кажется, не было. Был лишь избыток крайне экзальтированных восторгов. Разница в летах чувствовалась. И в одном из своих писем Людвиг называет ее «моей подлинной матерью». Чуткая Мария Александровна запротестовала против этого, призвав молодого человека больше внимания и любви уделить своей собственной матери. Вообще материнский тон в ее письмах к Людвигу ощущается постоянно, похоже, это был единственный человек (за исключением разве что Вагнера) к мнению которого Людвиг если и не прислушивался, то, по крайней мере, относился с уважением. Она искренне пыталась удержать его от скатывания к одинокому и замкнутому состоянию.
В 1878 году Людвиг серьезно планировал даже поездку в Россию к своему царственному кумиру. Шаг тоже очень экзальтированный, если учесть, что Людвиг так и не собрался посетить ни свою германскую столицу Берлин, ни практически тоже «свою» Вену, где блистала Сисси. Опасения эпидемии, свирепствовавшей тогда на дороге, в Польше, остановили его...
………………………………………………………………………………………….
4. Последние дни Людвига

…В ночь с 9-го на 10-е июня 1886 года комиссия прибыла к замку Нойшванштайн, где в только что отделанных апартаментах пребывал король. Из Мюнхена до замка им пришлось добираться около восьми часов, так что чиновники порядком утомились и проголодались. В столовом зале нижнего замка Хоеншвангау они решили сначала подкрепиться. Сохранился счет скромного ужина (вероятно, за государственный счет): одиннадцать человек (чиновники, врачи-психиаторы и санитары) заказали «Обед Его Величества Короля» из семи перемен блюд, сорок литров пива и десять бутылок шампанского. На нескромной пирушке они стали бурно обсуждать порядок предстоящей деликатной операции. Кто все-таки выступит вперед пред лицо короля? Хольнштайн громко кричал, что он не смутится выступить первым. Когда королевский кучер явился в Хоеншвангау запрягать экипаж для людвиговской ночной прогулки, Хольнштайн остановил его, заявив, что король больше не распоряжается здесь...
Комиссия зря расхрабрилась. Праздновать победу с шампанским было еще рано. Кучер ринулся в замок, объявил Людвигу о готовящемся перевороте, и тут же предложил организовать побег. Людвиг пожал плечами и сказал, что если бы это было нечто серьезное, то «Карл»  его бы наверняка предупредил. Он надеялся на своего «канцлера» Хессельшвердта... Но приказал все-таки запереть замок, жандармам усилить посты и вызвать пожарные команды из соседних сел. Так что, когда комиссия наконец прошла полтора километра по дороге наверх к Нойшванштайну ее встретили суровы оклики жандармов и щелчки затворов. Незадачливые «путчисты» с досадой вернулись назад. Но ненадолго. Вскоре за ними явились жандармы и им пришлось еще раз проделать путь наверх и занять место заключенных в комнатах над воротами замка.
В аккуратной законопослушной Баварии комиссию подвело то, что жандармское управление, которому подчинялась охрана, еще не получило на тот момент указания правительства о том, что король признан безумным и принц Люитпольд становится во главе страны. Когда на следующий день, 10-го числа эта новость была опубликована, караул в замке был сменен и сидевшую под арестом комиссию потихоньку отпустили. Гудден и остальные тут же уехали в Мюнхен. Вокруг замка толпились при этом крестьяне, члены добровольных пожарных команд, вызванных королем и были настроены защитить своего монарха... Происшествие это показало еще и то, что в этой отдаленной горной местности самолюбивая мечта Людвига о слепо доверяющих ему подданных была не такой уж ирреальной. Архаическое преклонение перед королем было еще живо. Хотя симпатия к нему поддерживалась еще и тем, что крупномасштабное строительство Людвига давало и неплохие возможности заработка в округе...
Людвигу было отпущено еще два дня в жизни, 10-е и 11-е июня, когда он уже официально перестал быть королем, но еще не попался в крепкие руки санитаров. В эти дни Людвигу был дарован и преданный рыцарь. Адъютань граф Дюркхайм-Монмартин, обиженный прежде Людвигом, но отказавшийся сотрудничать с правительством, явился из Мюнхена к нему в замок. Он предложил королю срочно выехать в Мюнхен и показать себя народу. Людвиг ответил отказом, сославшись на невыразимую усталость. Тогда граф предложил королю бежать в Австрию, до которой было всего километра три. «Зачем, что буду я делать в Тироле?» -- отвечал Людвиг. Дюркхайм настоял на том, чтобы дать телеграмму Бисмарку. Рейхсканцлер не замедлил ответить, что советует королю немедля отправиться в Мюнхен, чтобы выступить перед народом и парламентом. «Я рассчитывал так, -- объяснял впоследствии Бисмарк, -- либо король здоров, и тогда он последует моему совету. Или он действительно безумен, и тогда он не откажется от своего страха перед обществом». В ночь на 11-ое июня Дюркхайм получил приказ военного министерства немедленно явиться в Мюнхен. Он показал приказ королю и спросил, что он должен предпринять. «Телеграфируйте моему дядюшке и спросите его, оставит ли он вас мне», -- ответил Людвиг. Дюркхайм отправился на следующее утро в Мюнхен и был арестован на вокзале. Против него было возбуждено дело о государственной измене. Дело, правда, через несколько недель было прекращено, сабля ему отдана, но карьеру свою он испортил навсегда.
Новые жандармы охраняли теперь короля в замке и побег для него уже вряд ли был бы возможен. Слуги рассказывали впоследствии, что Людвиг просил их достать ему яду, взял ключи от башни, чтобы выброситься с ее верха в Поллатское ущелье. Каммердинер Вебер говорил, что Людвиг меланхолически заметил, что прыжок с башни разможжит тело, а прекрасной смертью было бы утопление, оно не искажает черты...
В ночь с 11-го на 12-ое комиссия вновь собралась с духом и явилась в Нойшванштайн. На сей раз в ней были только врачи во главе с Гудденом и санитары.
Дойти до комнаты короля можно было уже беспрепятственно. Санитары крепко схватили Людвига под локти. Но, судя по воспоминаниям, король был удручен, но спокоен. Д-р Мюллер, один из членов комиссии, вспоминал потом разговор между Людвигом и Гудденом: «Как Вы можете объявить меня душевнобольным, ведь Вы же вовсе не видели меня прежде и не обследовали? – Ваше Величество, это не было необходимым; письменные материалы весьма достаточны и совершенно убедительны, прямо-таки подавляюще убедительны. – Так? Так? Конечно это принц Люитпольд так удачно и так далеко зашел, для этого ему, правда, не нужно было употреблять столько хитрости, ему достаточно было бы сказать только слово, и я бы оставил правление и удалился бы за границу...»
Людвига посадили в один из экипажей между двух санитаров и врачи вместе с ними отправились тут же в замок Берг на берегу Штарнбергского озера. Место содержания короля было изменено в последний день. До этого предполагали, что таковым будет его любимый Линдерхоф. Комиссию смутило очень уж «прокоролевское» настроение крестьян в этой местности, как и вокруг Нойшванштайна.

В Берг экипаж прибыл 12 июня в 12 часов 12 минут. Это была суббота перед Троицей………..

 

e-max.it: your social media marketing partner